Владимир сергиенко германия биография


Меркель просто выведут за скобки. Германия на пороге новой большой политической игры. Интервью с Владимиром Сергиенко

Владимир Сергиенко вот уже 25 лет живет в Германии. Писатель, уроженец Львова, он активно поддерживал майдан. При этом много делает для популяризации русского языка. Написал книгу о русском мате, ставшей весьма популярной в ФРГ. Возглавил с 2008 года Союз писателей межнационального согласия ФРГ.

Мы решили поговорить с ним о грядущей избирательной кампании в Германии и прежде всего о том, удасться ли Ангеле Меркель в четвертый раз стать канцлером и что ей помешает это сделать. Разговор начался с прямого вопроса:

— Меркель выиграет или проиграет выборы?

— Я думаю, что Ангела Меркель проиграет, правда, с минимальным разрывом и в упорной борьбе. Она проиграет тем, с кем она сегодня находится в политическом альянсе — социал-демократам.

— Немецкие политологи, например Александр Рар, убеждены, что шансов у противников Меркель на победу нет. Этой точки зрения придерживается подавляющее большинство экспертов. Они убеждены, что фрау Меркель пройдется катком и в четвертый раз станет канцлером Германии. Вы идете против мейнстрима. Почему?

— Нынешняя избирательная кампания резко отличается от предыдущих. Все прошлые кампании шли по накатанной колее: партии говорили об одном и том же — единая Европа, США наш союзник и партнер, ЕС расширяется и уверенно смотрит в будущее. На фоне стабильной экономики и уверенного роста благосостояния бюргерам все эти разговоры были малоинтересны. Шла вялая перепалка партий и кандидатов. Дискуссии вертелись вокруг вопроса типа : «мы предлагаем повысить пособия на 0,45 %, а мы на 0,47 %». Но все изменилось после появления партии «Альтернатива для Германии». В обществе вспыхнули жаркие дискуссии по поводу мигрантов и политики канцлера. Руководство страны не умеет работать в экстремальных условиях, навязанная доброжелательность к беженцам, ужас, а не профессионализм с точки зрения безопасности. Попытки замолчать дикие выходки беженцев из арабских стран, иной цивилизации, иной культуры — сеет отторжение добрососедским отношениям. Кульминацией бездарной конструкции безопасности стал теракт в сердце Берлина. Парламентские партии быстро сообразили, что на горизонте замаячила серьезная угроза потери голосов. Эксперты дружно принялись спорить, у кого из этих партий «Альтернатива» заберет больше голосов. Я считаю, что самые большие потери понесет ХДС/ХСС, так как партия потеряла свое лицо. Электорат устал от обезличенной политической элиты.

— Меркель безликая? Не преувеличиваете?

— Конечно, за ее спиной три срока пребывания во власти. Безусловно, в обществе сформировался консенсус, что ее экономическая политика была успешной. Но от Меркель просто устали, она стала частью унылого политического пейзажа. При всем мейнстримовском и очень профессиональном пиаре, ошибка за ошибкой. Внешняя политика, которой никто не интересовался, из-за проблем с мигрантами вышла на первый план. А там одни провалы. Трансатлантический Экономический Союз, с приходом Трампа канул в вечность. Амбиции кабинета Меркель — это и Германия, как постоянный член Совета Безопасности ООН. Тоже не получилось. А подписания гарантий в кризисный для Украины момент — полный провал. Вместо мирного перехода власти и экономического процветания на Украине получили войну. Открыла сердца для мигрантов. Так теперь новая информационная политика, в которой стараются не афишировать «этническое происхождение» преступлений. И снова самый больной вопрос: обещали стабильность и безопасность. Спецслужбы бессистемно проворонили террористов. И теперь меры, которые правительство вносит в повседневность, это то, о чем все время говорит АДГ и получает как популистская партия антипиар от всего дружного мейнстрима.

Меркель не откажешь в умении плести интриги и избавляться от конкурентов. Своих политических соперников она ловко сплавила: Франк-Вальтер Штайнмайер стал президентом, а Зигмар Габриэль, который был министром экономики, с конца января 2017 года возглавил немецкий МИД и теперь в международных командировках.

В этих условиях у СДПГ появился кандидат, который по убеждениям настоящий Европеец, в смысле Евросоюза, и действиями практически копирует Меркель, эдакий ее политический двойник, но только свежий и без шлейфа скандалов. Речь идет о бывшем главе Европарламента Мартине Шульце. И в создании такого образа залог его успеха. Немцы не хотят кардинальной смены во власти, не хотят революций. Все должно быть как при Меркель, но лучше в экономическом плане, в пенсионном, ну и с другой физиономией. И умеренный «почти двойник Меркель» из правящей коалиции их весьма устраивает. Мартин Шульц ведет свою кампанию весьма грамотно. Сначала он взялся за внутренние темы и стал педалировать в общем-то банальную тему: почему пенсия в Германии на 800 евро ниже, чем в Австрии? Почему безработный немец, проработавший много лет на немецких предприятиях, через некоторое время получает то же пособие, что не проживший года в Германии мигрант? Он поднимает обычные , но важные под пиво темы, которые охотно обсуждают бюргеры.

— В США на президентских выборах внешнеполитические темы стали главными. В Германии все наоборот?

— Все, что происходит в России, Америке, Украине немцам не интересно. Это второстепенные вопросы. А вот пенсии, пособия, кому и за что идут деньги налогоплательщиков — все это волнует и даже очень наш электорат. Не случайно Меркель старается отмежеваться от украинских проблем. У нее, к слову, очень профессиональная команда. Она умело тасует свои кадры: министр семьи и здравоохранения становится министром обороны, министр экономики — министром иностранным дел, а министр внутренних дел в одночасье возглавляет министерство экономики. Пиарщики Меркель придумали ей имидж немецкой мамы. И она ловко вписалась в этот образ. Маме можно все простить, понять все ее ошибки — это же мама. «Мути» — по немецки. Это даже мамочка, мамуля. Вот только в этот раз запутать сознание электората имиджем вряд ли удастся. Меркель не стесняется брать на вооружение и посылы умеренно правых, тех кого мейнстрим заклеймил как популистов. Сегодня мысли АДГ озвучивает Меркель, но с таким видом, что это она выстрадала все эти откровения по беженцам. Это и вынужденная мера, усиления контроля въезда или депортации из страны. Это и расширение полномочий органов безопасности за потенциальными террористами. Спрашивается куда делся ее слоган «WIR SCHAFFEN» (Мы справимся)

— Но и на Меркель есть управа. Разве лидер «Левых» Сара Вагенкнехт не стала головной болью для канцелерин? Не срезает ее в Бундестаге? Она пользуется огромной популярностью в Германии…

— Сара это гений оппозиции! Умничка! Злые языки не просто так называют её «красной фурией» Бундестага. Меркель предпочитает не вступать с ней даже в заочную полемику. Но Сара Вагенкнехт не выиграет выборы. Западная Германия традиционно сплачивает ряды, когда говорят о социализме. Сара давно не представляет социализм. Она говорит о социальной справедливости. Но в глазах западно-немецкого электората она прочно ассоциируется с социализмом, а пресса охотно обзывает ее чуть ли не коммунисткой. Я нарочно утрирую, но это разговор о политтехнологиях.

— А за ней нет шлейфа обвинений, что она путинская креатура?

— Это политтехнология и странности нашей политики: премьер Баварии Хорст Зеехофер и в Москве побывал, и достаточно много говорилось о его в связях с Кремлем, даже , что он путин-ферштеер (понимающий Путина). А вот за Сарой ничего этого нет. Я даже не знаю, была ли она вообще в Москве и встречалась ли она с Путиным в отличие от Хорста Зеехофера. Но у нас умеют клеить ярлыки. Враг демократии, если послушать Генерального секретаря ХСС, Андреаса Франца Шойэра — это госпожа Вагенкнехт. Хотя это его коллега Зеерхофер самостоятельно вводит контроль беженцев на границе Баварии и ездит в Москву. Такой ярлык достался не случайно — это политтехнология, в которой популизм и демагония — оружие. В союзе двух партий — ХДС Меркель и ХСС Зеехофера — старшей сестрой является партия Меркель, а младшей — партия Зеехофера. Вот он и должен знать свой шесток. Он может ездить в Кремль к Путину, ой как хитро — не правда? Он может критиковать Меркель, но на роль общегерманского лидера как по приказу поддерживают и выдвигают одного кандидата! Пока эту роль играет фрау Меркель. Его за это критикуют, но не смешивают с грязью. А от этой легкой фронды баварского лидера все равно очки идут в корзину популярности Меркель.

— Мы ушли от темы. Меркель умело руководит своим кадрами, умеет держать их в узде. Так почему ей, тяжеловесу германской политики, вы предрекаете возможное поражение от брюссельского бюрократа Шульца?

— В поддержку моей точки зрения еще одно наблюдение: Меркель по внутренним темам опаздывает, плетется в хвосте за Шульцем. Он умело оперирует некоторыми идеями умеренно-правой «Альтернативы для Германии», сглаживает их и делает удобоваримыми для бюргеров. Он подает себя как лидера, способного консолидировать нацию, а не развести ее по разным углам. Идет незаметное объединение разноплановых сил вокруг этой фигуры. И ему только на пользу резкая критика «Альтернативы для Германии» в адрес Меркель. На его авторитет работают и «Левые», жестко размазывая Меркель за войну на Украине, в Сирии и внутреннюю безопасность. Критика всех противников Меркель ослабляет ее позиции в стране. Я не удивлюсь, если «Левые», в случае удачной выборной кампании, пойдут на альянс с Шульцем-победителем. Разве итоги выборов в берлинский парламент, которые полностью проиграла правящая партия, не говорят о такой возможности? В Берлине СДПГ сформировала коалицию с «Левыми» и «зелеными» и не плохо себя чувствует. Политический эксперимент в землях Берлин-Бранденбург показал как надо договариваться, и что возможно руководить без представителя ХДС. Партию Меркель в Берлине вывела из игры СДПГ и Линке. А СДПГ это младший партнер Меркель по большой правящей коалиции. Социал-демократическая партия будет искать новых партнеров и на федеральном уровне. И Левые или их электорат вполне могут сыграть эту роль. Мне кажется, что Германия стоит на пороге новой большой политической игры, в результате которой партию Меркель просто выведут за скобки.

— Вы намекаете на то, что СДПГ устала быть младшим партнером ХДС/ХСС и постарается избавиться от опеки Меркель. Осмелиться ли социал-демократы пойти на это? Разве они не соавторы успешной Германии вместе с ХДС/ХСС? Разве не «запятнаны» сотрудничеством с партией Меркель, от которой, если я вас верно понял, втайне мечтают избавиться?

— Я не вижу никакой трагедии, если нам предстоящих выборах в лидеры выйдут социал-демократы. Если честно, то разницы между социал-демократами и христианскими демократами никакой. Это коалиционное правительство действительно создало успешную Германию за два срока подряд. Успешную в сытое, спокойное время, когда нет экстремальных условий существования. Немцы это почувствовали. И от перемены мест ничего не изменится. Они могут поменяться местами. Но у нас новые события и скорее всего произойдет другое: СДПГ постарается избавиться о союза с ХДС/ХСС. Партию Шульца не устроит даже роль старшего партнера. Партии пора выходить из тени ХДС/ХСС и брать всю ответственность на себя, как и положено одной из ведущих политических партий. В Германии тот, кто получил большинство, формирует правительство. И социал-демократам в случае победы, надо будет выполнить мандат избирателей — отправить Меркель писать мемуары. Вы спрашиваете, осмелятся ли социал-демократы поменять партнеров по коалиции, выкинуть ХДС/ХСС из власти? Осмелятся и даже очень. Именно поэтому не Габриэль ведет предвыборную гонку. Как человек, который ходил на вторых ролях, в правительстве не имеет ментального права говорить о том, что будет лучше если победит он. Им давно пора сделать это, чтобы не потерять свое лицо, избавится от опеки. Восстановить свои позиции и стать лидирующей партией. Выйти из безликости, когда старший партнер диктует, кто каким министром будет. Лидерство — это и связи с большим бизнесом, это большие деньги и еще большее влияние в обществе. Ситуация для такого развития событий складывается благоприятная. «Левые» никогда не найдут общего языка с «Альтернативой для Германии». Это квадратное и круглое, «север» и «юг». А квадратуру круга достаточно хорошо рисует СДПГ и так как сейчас развиваются события, именно так и могут найти точки соприкосновения с электоратом и в коалиции как с «Левыми», так и с партией «Зеленых». Любая из этих сил сгодится для альянса с целью вытеснения партии Меркель.

— Вы, мне кажется, недооценивает взрывной рост популярности «Альтернативы для Германии». А разве ее прорыв в большую политику не означает, что немецкое общество тоскует по фюреру и сильной руке?

— Абсолютно верный вопрос. И мой ответ: нет, нет и еще раз нет. У немецкого общества панический страх перед фюрером. И была уже попытка разыграть эту карту: мол, сейчас придёт фюрер. И тут же включились рычаги которых еще пять лет назад не существовало. В 30-е годы на волне популизма национал-социалистической окраски к власти пришел фюрер. И Меркель не стесняется использовать эти страхи для введения ограничений свободы слова, контроля Интернета. Она пользуется историческими страхами населения и пытается держать мейнстрим в СМИ под контролем власти. Это очень тонкая, грамотная игра. АДГ не запрещенная партия. И то, как эту партию в СМИ дружной толпой «гнобят» — это показатель. Но у немцев сильна прививка от фюрера и сильной руки. АдГ играет на поле правых настроений, но не идет дальше тех демократических правил и норм, на которых стоит немецкое общество. Фюрером можно только пугать. Но дорога во власть фюреру заказана.

— Тогда чего боится Меркель? Майдана в Германии?

— Он вполне возможен, но точно не сейчас. Нужно время, чтобы затянули болты, чтоб недовольство расцвело и, надеюсь, именно из-за этого, одного из многих вариантов развития событий приближается закат эры Меркель. Впереди еще жесткие наезды Шульца на канцлера за полную неспособность спецслужб страны обеспечить безопасность и контролировать потенциальных террористов. Шульц обязательно затронет эти темы, но чуть позже. При Меркель мы потеряли систему национальной безопасности. Она стала непрофессиональной. Она нуждается в коренной встряске. Меркель сделать это не способна. Затушевать, заболтать эту тему она может. Перестроить все и восстановить утерянные позиции — нет. Еще надо не забывать, что Меркель, ввязавшись в санкционирую войну с Россией, подвела дело и к разрыву со спецслужбами России с их опытом борьбы против терроризма. Ослабло и сотрудничество с США в этой области из-за скандалов с американской прослушкой канцлера. Игнорируется и опыт Израиля в глобальной борьбе против международного терроризма. Напряженные отношения с Турцией тоже не идут на пользу дела борьбы с террористами внутри Германии. Я надеюсь, что Мартин Шульц, помимо перестройки в сфере социальной защиты населения, затронет и тему перестройки в сфере безопасности федеративной республики. Обыватели нутром чувствую это. Осталось дело за пиартехнологией. Электорат начинает осознавать: Меркель надо убирать за все эти просчеты, несмотря на то, что она «мамочка» немецкого экономического расцвета. Но без силы и умения бороться в врагами внутри страны расцвет не может быть прочен. Думаю, что Меркель обречена на уход с политической арены. На пенсию, на чтение лекций и где нибудь на лавке в парке, как у хоккеистов скамейка запасных, она будет сплетничать, общаться вспоминать и кудахтать о делах минувших дней со своей колежанкой Хиллари Клинтон. Колежанка — это такое хитрое слово из Львовской лингвистики. Смесь подружки и коллеги. Вдвоем им есть, о чем поговорить.

Источник

rusdozor.ru

Эффект кобры Мнение экспертов и аналитиков. Прогноз. Рейтинг. Последние новости 14 октябрь 2017 года

Германия живет в тисках вины за Вторую мировую войну. Поэтому с пониманием принимает тех, кто бежит от современных войн. Свойственное немцам упорство в соблюдении принятых правил не оставляет им шансов, когда поведение мигрантов выходит за рамки приличия, а то и закона: толерантность превыше всего. Правда, так считают далеко не все живущие в Германии

В берлинском аэропорту нашего корреспондента встречает писатель Владимир Сергиенко. Прожив 25 лет в Берлине, он, смеясь, называет себя смотрящим за немцами. Предупреждает, что сейчас находится в процессе написания книги «Записки параноика», поэтому и в образе параноика тоже глубоко. Если натягивает на уши шапку — значит, в образе; если снимает — представляет сам себя.

— Есть человек, которого я называю одним нецензурным словом из пяти букв. Это Михаил Сергеевич Горбачев, — Владимир, как и обещал, натягивает на уши вязаную шапку, шагая в сторону Бранденбургских ворот. В Берлине ветрено и солнечно. — Если когда-нибудь получится с ним пересечься, я подойду к нему и тресну по лысине. Его я считаю ответственным за гибель многих советских граждан. Он виноват, он — популист. А ему тут в Берлине памятник при жизни поставили.

Чирикают птицы, туристы смешиваются с берлинцами. В 2010 году неподалеку от того места, где стояла Берлинская стена, открыли памятник «Отцам немецкого единства»: три бронзовые головы — Коля, Горбачева, Буша-старшего. Немцы считают, что именно эти «головы», по одной из которых хочет треснуть Владимир, внесли наибольший вклад в мирное воссоединение Германии.

Росток расизма

Владимир живет в Берлине. Переехал из Львова в период распада Советского Союза.

— Когда в 2013 году только начинались украинские события, — говорит Владимир, теперь направляясь к Рейхстагу, — русскоговорящее сообщество устроило митинг под российским посольством — против вмешательства России в дела Украины… О! Инвалида нашего повезли! — прервавшись, он показывает на мужчину, сидящего в коляске, которую помощник толкает ко входу в Рейхстаг. — Наш министр финансов — Шойбле. Очень сильная фигура, между прочим (в 1990 году на встрече с избирателями Вольфгангу Шойбле выстрелил в спину человек из толпы. — «РР»). Так вот, у российского посольства собралась толпа. И в этой толпе большинство из нас знали друг друга в лицо. Эмиграция — довольно узкий отрезок жизни, русскоговорящие постоянно тут друг с другом пересекаются. А вот когда в Берлине собралась русскоговорящая толпа за девочку Лизу, там не было тех, кто был на митинге у посольства. Я был на митинге за девочку, но после этого попал под шквальный огонь критики. Потому что нормальный человек там не должен был присутствовать, иначе он — зомби, находящийся под воздействием Первого канала. Медиа тут сразу создали общественное мнение: идти туда западло, а изнасилованная девочка — это распятый славянский мальчик. То есть два года назад у посольства собирались русскоговорящие из поколения «Радио Свобода», их родители тоже слушали «Радио Свобода» и уезжали из России с ненавистью. А на митинг за девочку пришли «волгадойче». Эти, кстати, уезжали из России без ненависти. Но вы их «волгадойчами» при них не называйте — они на это обижаются.

Владимир, сняв шапку, быстро проходит под длинной аркой, внутри которой дорогие магазины и кафе, а в брусчатке под ногами попадаются латунные таблички с именами жертв Третьего Рейха. Под арку и из-под нее снуют пешеходы, едут велосипедисты, в основном бледнолицые коренные немцы. Это модный район Берлин-Митте. Витрины кофеен не скрывают посетителей, а, нарочно завлекая пешеходов, выставляют на всеобщее обозрение улицы. Сворачивая на Розенталер-штрассе, Владимир останавливается у латунной таблички.

— Не дай Бог немцу рассказать такой анекдот, — начинает он. — Приходит Гитлер на работу, а там Геббельс за столом сидит и, увидев Гитлера, восклицает — «Адольф!» Не знаете этого анекдота? Сейчас расскажу, — Владимир натягивает шапку. — Значит, Геббельс такой Гитлеру: «Адольф!» Гитлер: «Доктор, что с тобой?» «Мне такой кошмар приснился! Я увидел Берлин 2016 года. В Берлине разборки между русскими и украинцами, которые колбасятся на восточном фронте. Вместо СС по городу маршируют гомосексуалисты. Все банки принадлежат евреям! А государством руководит баба! И всей этой хренью заправляет негр из-за океана!» Все над этим анекдотом смеются: англичане, американцы, итальянцы. Ну просто ржут! Но ни один немец на моей памяти не засмеялся. Но это же просто анекдот! Это же не мой кошмар, а кошмар Геббельса! Жесткий сарказм по поводу сегодняшних событий! Но немцы, услышав такой анекдот, безумно расстраиваются. Хотя дома могут, напившись, говорить, что все арабы — как бы это сказать по-рюсски… — передразнивает немцев, — козлы! Немец внутри себя может быть расистом, может жену гнобить, а выходит на улицу — и у него все сразу меняется. Увидит собачку — «Ой, собачка…» Увидит мигранта — «Ой-й, мигрантик…» Да вы не подумайте, — сладким тоном говорит Владимир, останавливаясь перед витриной кафе и изображая среднестатистического немца, — мы тут все такие толерантные. Да, немец может пожертвовать на мигранта одну тысячную своей зарплаты или рубашку Armani, да! И он не притворяется, в него это было имплантировано с детства — что, ой, нельзя, чтобы мы агрессивными были, ой, нельзя, чтобы наши танки где-то стреляли. У них ментальный запрет на обсуждение определенных тем. А на самом деле им имплантировали не толерантность — немцы не терпимы, они терпят. Им имплантировали беспозвоночность. Глубоко внутри себя они признают расизм, и если не исповедуют его, то с пониманием к нему относятся. Они очень рады, когда турок им булки продает, но не очень, когда тот же турок провожает их дочку домой. Это такие «биодойче»… Только вы их при личной встрече тоже так не называйте, они обидятся. Это все равно что назвать немца фашистом! Это слово подкопчено дымком концлагерей, который вьется внутри немцев, задавливая росток расизма. Вот кто такие немцы? Этот вопрос они в своей стране боятся поднимать.

Уже несколько минут Владимир смотрит сквозь стекло витрины на двух пожилых немцев, которые, печально подперев подбородки, сидят с видом обреченных мыслителей, давно томимых тяжелыми думами. Оба — известные режиссеры документального кино: Хайнер Сильвестер и Ульрих Кастен.

— Вот эти двое сейчас расскажут вам всю правду, — предупреждает он.

Канализация в безопасное русло

Ульрих встает с места и забирает у меня пальто. Вернувшись за столик, на темной поверхности которого отражаются тусклые лампы, и услышав вопрос «Кто такие немцы?», он убирает руки со стола, горбится и вжимается в кресло, будто прячась в ракушку.

— В этом вопросе тысяча вопросов, — изрекает он. — Но ответа на него нет. А сегодня не принято задавать вопросы, на которые нет ответов. Она спрашивает: «Кто такие немцы?» — поворачивается он к Хайнеру; тот ему кивает, и в одном этом легком кивке прочитываются и единомыслие, и разделенная с сотоварищем тяжесть бытия. — Если задавать этот вопрос после Освенцима, — продолжает Ульрих, — тогда мы придем к выводу: немцы — варвары. И я готов в любой момент и где угодно это повторить: после Освенцима немцы — варвары. Если этот вопрос задавать сегодня, когда Германия присоединилась к бойкоту России, то бойкот этот варварский, но немцы — не варвары.

— Да, Освенцим есть в нашей истории, — вступает Хайнер, — поэтому мы и не можем ставить акцент на то, что мы немцы. Теперь мы интернациональны, мы любим всех людей и друг друга. Это идеология, которая внедряется нашими средствами массовой информации: «Приезжайте к нам! Мы такие толерантные!» У нас теперь нет даже гендерной идеологии.

— То есть правильно не заступаться за женщин?

— Да, — отвечает Хайнер. — Все понятия о морали и благородстве, которые были в нашей истории, сегодня поставлены под сомнение. Сегодня немцы — все больше масса людей, которая всегда к вашим услугам. Глобализация, которая идет из Америки, несет и волну новой идеологии, в том числе настрой населения против России. Через исторические события мы раньше смотрели на Россию как на нашего партнера. Но пресса создала вокруг России такую картину, что… просто невозможно.

— Варварство, — Ульрих, отодвигаясь еще дальше, воздымает руку над головой и успокаивается в этой глубокомысленной позе человека, осознавшего тщетность бытия.

— Я слышу в ваших голосах сожаление об утраченной национальной идентичности. Мне не кажется? Я права?

— Если и в самом деле существует та немецкая идентичность, которая присутствует в нашей истории, классике, в старинном духе, — отвечает Хайнер. — Мы всегда были нацией, которая, находясь в центре Европы, смотрела во все стороны. Тогда Германия хотела усилить себя и найти свою национальную особенность.

— Вряд ли вы сможете понять мое неуважение к этой стране, — с чувством выдает Ульрих, выныривая из глубины кресла. — Нет, вы представьте, когда европейский политик — а у нас есть такой Шульц — на полном серьезе заявляет в воскресном ток-шоу: «Мне не нравится Путин»!

— Вы хотите сказать, что симпатия и антипатия — из области иррационального, а политика — рациональное?

— Да, точно.

— А я хочу опротестовать слова Ульриха, — говорит Хайнер. — Германия была разделена в поствоенное время, понятно, что в результате сформировались противоположные позиции.

— У нас книжка недавно вышла про Путина, — замечает на это Ульрих. — Автор — немецкая журналистка, ей около 40 лет… Что может эта дурная коза знать о Путине? Зато теперь немцы знают о нем все: как он пришел к власти, в какое время едет в Кремль, что ест на завтрак, с кем развелся и с кем спит. А вот об Обаме мы не знаем ничего, кроме того что у него есть собака. О Меркель — вообще ничего: даже не знаем, спит ли она со своим мужем!

— Вы считаете, что я могу опубликовать этот разговор? Он не повредит вам?

— А мне насрать! — отвечает Ульрих.

— Вы маргинал?

— Ха-ха-ха! Я давно поставил точку в отношениях с этой системой. Если вы меня спросите про Крым, я скажу, что для меня это просто политика России, исходящая из реальности. Какое отношение Германия вообще имеет к Крыму? Неужели у Европы нет своих проблем? А Америка — она что в Ираке искала? Скажите мне, что?! И тут американский президент требует, чтобы президента другой страны сняли. Я Асада имею в виду. Откуда такая политическая наглость?

— Позвольте повторить вопрос. Вы маргинал? Вы сейчас озвучиваете точку зрения меньшинства?

— Да, в Германии это мнение меньшинства. Основная масса принимает то, что подается прессой.

— Я не хочу назвать это оппозицией, — объясняет более осторожный Хайнер. — Но сейчас в Германии появляются те, кто говорит: «Осторожно. То, что происходит в стране, может нас разъединить, а это будет иметь последствия. Тогда и существование ЕС окажется под вопросом».

— Когда я вошла, вы забрали у меня пальто, проявили гендерную вежливость. Стали бы вы вмешиваться, если бы кто-то на ваших глазах обижал постороннюю женщину?

— Я вмешаюсь, — быстро отвечает Ульрих.

— Но, к сожалению, это типично для немцев — не реагировать, — говорит Хайнер.

— Что случилось с немцами? — спрашиваю я.

Ульрих, схватив со стола салфетку, начинает ее туго скручивать и драть.

— Своим вопросом вы погружаете меня в ту сферу чувств, которая вам абсолютно чужда! — с трагизмом произносит он.

— Немец боится, что он, вмешавшись в такую ситуацию, не приобретет, а потеряет, — поясняет Хайнер. — Страх в этой стране действительно велик. Боязнь того, что тебя выделят из общей толпы, классифицируют и включат в какую-то категорию. Например, ультраправую. Если вы идете по улице и видите, как к женщине пристают, вмешиваться «неправильно». Но я вмешаюсь! Хотя «правильным» считается отойти на безопасное расстояние и позвонить в полицию. До того как полиция приедет, женщину, конечно, могут изнасиловать, но в противном случае ваша личная инициатива будет признана ошибочной. Например, вы сами можете попасть под раздачу или сломаете нападавшему нос, за что будете отвечать.

— Вас так выдрессировали или пассивность у вас в крови?

— Существует такое понятие, как система порядка, общественные установления. Мы верим, что порядок именно по этому принципу осуществляется — через доверие к системе. Немцы верят в то, что система не дает сбоев. Она существовала и до национал-социализма.

— Но если вы не можете помочь человеку в беде, то вам приходится подавлять в себе сиюминутный импульс сострадания. А когда люди гасят в себе импульсы, они теряют уже не национальную идентичность, а нечто большее. Вам так не кажется?

— Кажется, — отвечает Хайнер. — Но сейчас мы переживаем катастрофически острую ситуацию: у нас волна беженцев на границе, людям надо помогать. Огромное количество немцев были бы искренне рады оказать помощь беженцам. Вот так мы и проявляем сострадание.

— Правильно ли я понимаю: система канализирует ваше сострадание, направляя его в разрешенное русло? Вам как будто показывают: тут можно поддаться импульсу, а тут — нельзя?

— Верно, — соглашается Хайнер, — система не отменяет сострадания, но старается его направить в то русло, которое для нее безопасно.

— Когда я однажды увидел на улице, как мужчина нападает на женщину, я вмешался, и у меня была одна только мысль — не треснуть его по голове слишком сильно, не проломить ему череп, — Ульрих говорит с таким чувством, что становится похож на немца времен Третьего Рейха. — А что касается беженцев, то я сам беженец. Когда мне было шесть лет, мы бежали из Поморья через город, находившийся в огне. Нас выдавили на остров Рюген, и местные жители отнеслись к нам как к недочеловекам. Мы практически умирали с голода, поэтому беженцам я очень сочувствую.

— Но проблема в том, — обращается к нему Хайнер, — что народ не спросили — просто взяли и неконтролируемо открыли границы. А среди беженцев много тех, кто просто стремится к лучшей жизни. И последствия этого отразятся на будущих поколениях.

— У них есть возможность вернуться назад, — вздыхает Ульрих.

— Перестань, друг, у тебя тоже есть возможность вернуться назад в свое Поморье! — смеется Хайнер. — Езжай к себе на родину, если тебе туда так хочется.

— Терпеть не могу поляков, — Ульрих отмахивается от него драной салфеткой.

Бионемцы с налетом гэдээровщины

— Да, большинство немцев верит в то, что они толерантны, — говорит Владимир, выезжая из Западного Берлина в сторону Восточного. — Если ты скажешь им, что они беспозвоночны, то одни молча кивнут, а другие ответят, что ты подонок, который не понимает, что они — просто продвинутое гуманное общество. В Германии нет серого, есть только черное и белое. Но, по объективной оценке, в немцах есть комплекс неполноценности и задавленный росток расизма. А я не немец, я тут — наблюдающий, смотрящий за немцами. Ну, присматриваю. Знаете, деды наши тут гидру коричневую замочили, так что за змеенышами глаз да глаз нужен… Но как только я пришел на митинг за девочку Лизу, мне сразу оставили только два варианта: либо я агент Кремля, либо его проплаченный сотрудник! Кто оставил? Ну, либералами я их не назову. Либералы — хорошее слово. Скажу так: те, кто и 20 лет назад слушал «Радио Свобода» и всегда фокусировался на негативных сторонах жизни в России. Те, кто все время выискивает в чужом глазу соринку. Не потому, что они плохие, — просто у них такой образ функционирования. Они четко ставят перед тобой выбор: если ты по ту сторону, значит, ты такой же. И что им объяснять, что мой ребенок тоже ходит в школу и недавно родители учеников этой школы развесили в районе объявления: «Дети! Если кто-то предложит посмотреть в машине щенков, не садитесь в эту машину!» Были случаи, когда детей таким образом пытались похитить. В мае прошлого года убили девочку из школы моего сына, она 150 метров до дома не дошла. Должен я своего ребенка учить безопасности? Почему женщина не имеет права в темное время ходить в мини-юбке? Почему ей сразу выствавляют претензию: дура, сама виновата? Ответы на эти вопросы — в компетенции государства. И я буду использовать любую возможность, чтобы говорить о безопасности. Поэтому я вышел на митинг. А там ко мне подошла немецкая журналистка и спрашивает: «Так изнасиловали девочку или нет?» А я откуда знаю? Да, конечно, на митинге выходили на трибуну странные люди, было такое чувство, будто они пилюль холодной войны наглотались… Говорили, что Меркель продалась Америке, а арабов надо прижать. То есть ультраправая такая риторика. Но меня беспокоит тот факт, что стеклянным дверям в Германии приходит конец, и люди, как в Москве, скоро поставят в своих домах бронированные двери. Полиция сначала пыталась замолчать события в Кельне, а потом не гнать волну с девочкой. Но тогда она еще не знала, было изнасилование или нет, вот в чем принципиальный момент! Пресса быстренько все внимание сконцентрировала на распятом славянском мальчике, уводя общественное мнение в сторону — к российской пропаганде. И теперь мне никто не докажет, что в дело не вмешалась политика. О чем мне пытаются сказать? Что арабской гопоты в Кельне не было? Там полиция внаглую врала! Поэтому, когда случилось происшествие с девочкой, русские немцы, к которым относится ее семья, полиции не поверили.

Мы въезжаем в Марцан — кварталы Берлина, напоминающие московские спальные районы. Сразу показывается «Макдональдс», вывеска которого желтеет среди однообразных коробок панельных домов. Здесь живет несколько десятков тысяч русских немцев, тех самых «волгадойче».

— Они сюда целыми деревнями выезжали из Советского Союза, — поясняет Владимир. — Получали компенсацию, жилье. И здесь селились тоже деревнями. По крови они немцы, а по менталитету — совок! Это в Америке через три года после приезда ты уже американец, твоя раса неважна: можешь быть хоть китайцем, только исповедуй их американские принципы… Немецкая культура другая. Турок здесь — не немец. Нет, бледнолицые немцы, конечно, толерантны, но в них есть эта ментальная отчужденность, про себя они думают: «А кто вам сказал, что вы такие же, как мы?» Просто они не произнесут вслух этих слов — от них тоже тянет концентрационным дымком. Но сами немцы тоже делятся на два вида. 80% из них — это те беспозвоночные, которые не могут забыть, что у них был Гитлер и что они притесняли гомосексуалистов. А 20% — агрессивные провинциалы, которые говорят: «А че это я должен перед турками расшаркиваться? А че это я должен арабов терпеть? Да плевал я на них!» Они позвоночны, небогаты, и эмигранты для них — конкуренты в борьбе за выживание. Вот к таким 20% можно и «волгадойче» отнести.

Машина продолжает медленное движение по однотипным улицам, которыми Берлин обзавелся во времена ГДР. Здесь нет берлинской суеты. Как и положено жителям спальных районов, многочисленные женщины с детскими колясками никуда не спешат, и выглядят они моложе тех немок, которые гуляют с колясками в Западном Берлине.

— Должен вас предупредить, что тут живут очень специфические немцы. Их, пожалуй, можно бионемцами назвать — это такие провинциалы с налетом гэдээровщины. Часто они ультрарадикальные. В этом районе довольно популярна праворадикальная партия НПД, которая со своим неонацизмом реально нерукопожатная. Но они сумели тут найти общий язык с молодежью. И когда пошли разговоры о том, что девочку украли, а русские немцы заявили, что берут безопасность своих детей в свои руки и собралась такая русская деревенская толпа, вышедшая ребенка защищать, то НПД вовремя предложила им свои услуги: найти адвоката, выступить на их митинге. Почему тут вообще митинг стихийный начался? Когда девочка вернулась домой, то сказала, что ее украли. «Кто? Как выглядели?» «Как арабы». Полиция поговорила с девочкой наедине, вот в чем нехороший момент — с малолетними наедине не говорят. Им девочка, скорее всего, сказала правду, и они заявили, что нет оснований дело заводить, а родителям мы не будем сообщать полученную от девочки информацию в ее же интересах. А родители на волне событий в Кельне удивляются: «Как?! Нашего ребенка украли, а вы не будете дело заводить?!» Вот из-за этих действий полиции митинг и случился.

Русские дрожжи Германии

В машину подсаживается русский немец Генрих Гроут. Он немолод и говорит на чистейшем русском, который, похоже, не обременен регулярным использованием другого языка.

— В нашем сообществе или, как мы его называем, русскоязычном мире примерно три миллиона человек, — говорит он. — И оно существует не параллельно, как турки. Мы более или менее вкраплены в коренной народ — ни внешностью не отличаемся, ни религиозными убеждениями. Русский язык все еще помнят, хотя молодежь, которая здесь родилась, только понимает по-русски, но ответить уже не может. Вот в этом районе примерно 30 тысяч российских немцев живет. А в целом по Берлину их где-то 60 тысяч.

— Поводом для проведения митинга стала девочка Лиза, — говорю я. — Но показалось, что присутствовало еще какое-то недовольство.

— У русских немцев есть свои специфические проблемы, которые накапливались последние лет 20. Первый поток наших, который хлынул в 1993-м, принимали с распростертыми объятиями и с максимальными льготами. А потом пошло: ограничения на въезд, урезания пенсий, другие ужесточения по мелочам… Нам начали создавать искусственные препятствия. Я думаю, это связано с большой геополитикой. Ведь наша публика имеет какие-то свои национальные потребности, ищет в себе «немецкость» и хочет ее проявить.

— А как вы ее в себе найдете, если жили в Советском Союзе?

— А как там же жили татары или башкиры? Мы, в отличие от немцев, этой промывки мозгов комплексом вины не прошли — это у них вина вросла в плоть и кровь, сделала их ментальность пораженческой. Нас в эти комплексы не упакуешь, нам не привьешь коллективного чувства вины. Я считаю, нам стали создавать препоны из-за того, что из нас национальный дух еще не выбит и мы могли бы в нем раскрыться.

— Как раскрылись немцы в период Второй мировой?

— Полгода пропаганды — и украинцы так же раскрылись. Так любой народ раскроется. Русские немцы в Германии — словно дрожжи: мы можем пробудить и поднять национальный дух у этой массы людей, ментально уже принявших поражение. Мы ведь сначала как думали? Приедем, будем стоять за спиной немцев, укреплять их. А в результате нам пришлось наблюдать за тем, как их словно стадо этническое ведут на кладбище.

— На митингах вас поддерживали только немцы-радикалы?

— Это чепуха. Поддерживали в самом начале, когда родители этой бедной Лизы не знали, куда обратиться, а полиция их откровенно футболила. Основание полиция придумала такое: девочка просто врет. Они ее три часа допрашивали без родителей, без психолога и адвоката. Да она и в самом деле врала немало. Но, как там ни крути, преступление было налицо: взрослые мужчины имели отношения с малолетней. А полиция отмахнулась. Понятное дело, почему: дело связано с мигрантами, сюда сразу примешивается политика. А политика не хочет возбуждать протест общества против многомиллионного приема мигрантов, которые в конце концов растворят в себе коренных немцев. Но преступление-то — реальное! Полиция сделала заявление, что дело расследовано только для того, чтобы остудить горячие головы. Предупредила: кто будет муссировать эту тему, к тому применим меры. Это вызвало обратную реакцию: русские немцы не испугались, а только возмутились. Этот парень, турок, у которого она переночевала, еще осенью снял видео, подтверждающее их отношения. Может, он этой записью шантажировал девочку? Почему она на следующий день оказалась на улице без деталей одежды, без кошелька и с синяками? Мы хотим знать, что произошло.

— А разве русские немцы не были в таких же условиях, как мигранты?

— Не путайте. Мы вернулись на историческую родину и ведем себя в соответствии с требованиями этого государства.

— То есть если видите, как, например, к женщине кто-то пристает на улице, тоже не вмешиваетесь, а ждете полицию?

— Ну… — Генрих крякает, прочищая горло. — Наши, конечно, придерживаются многих правил. Но не этого. Если видят, что кого-то обижают, то в морду дать могут.

— Потому что вы больше русские, чем немцы?

— По плоти и крови мы немцы. Ментальность у нас — русская. А почему мы должны отказываться от того, что считаем достойным поведением? Почему мы должны принимать пораженческую ментальность?

— Для меня в вас нет ничего от немца. Вы просто русский. И как же вы возродите немецкий дух?

— Да в том-то и дело, — Генрих довольно смеется, — что мы не собираемся немецкий дух возрождать отдельно от русского. Мы и русский терять не хотим. Наша цель — остановить каток уничтожения коренных немцев.

На шаг дальше

Вечер в фешенебельном районе западного Берлина. В кафе и ресторанчиках не остается свободных мест. Из-за витрин видны посетители, спокойно поглощающие ужин, цедящие вино. И если праздновать каждому из них в действительности сегодня нечего, то заглядывающему в витрины пришлому может показаться, что они празднуют, сами того не ведая, наступление того этапа, когда система работает уже без сбоев. Празднуют стабильность. Празднуют покой. Празднуют достижение той точки цивилизационного развития, когда можно в свое удовольствие быть гуманными и терпимыми. Все это унаследовано от предков — кровных немцев. Но человек, впервые прибывший в Берлин, особенно из России, может задаться вопросом: хотел бы он сам оказаться на том же уровне, в той же точке, при том что его единокровным предкам пришлось пройти через Гитлера и Геббельса, через СС? А те и другие ну наверняка не раз вышагивали по этим улицам. Прибывший оттуда, где общество еще не достигло даже середины пути к безупречной системе, пройденного немцами, возможно, захочет поскорее попасть на те места, которые сейчас занимают немцы. Перенестись сквозь стекло. Но количество столиков ограничено, резервируют их заранее. Так поступила и немка Ката, моя следующая собеседница. Сейчас она пьет вино, то и дело поправляя длинные волосы за спиной.

— Представьте себе солнечный день, — начинает она. — Я иду из ресторанчика с двумя подругами по широкому тротуару. Мы мило болтаем. Они курят, и я немного от них отстаю. Нам навстречу идут двое — мужчина и женщина. Турки. Дойдя до меня, мужчина толкает меня плечом. Я останавливаюсь и говорю: «Э…» Я не сказала «Эй!», я сказала «Э-э», — нежным голосом тянет она. — Он возвращается ко мне и, приблизив свое лицо к моему, — Ката подносит ладонь к лицу, почти касаясь носа, — говорит: «Слышь ты, тупая… (произнесенное далее ругательство запрещено к печати в РФ. — «РР»), тебе не принадлежит весь тротуар». И конкретно давит на меня грудью. Я спрашиваю: «И кто же вас воспитывал?» Тут его подружка хватает меня за плечо и толкает. Он меня толкает тоже. Подходят мои подружки, одна из них — очень красивая азиатка. Спрашивают: «Что тут происходит»? Он азиатке: «Слышь ты, узкоглазая, пасть закрой!» В этот момент он хватает меня за воротник. А теперь самый важный момент, ради которого я рассказываю эту историю: мимо идут немецкие мужчины, в двух метрах от нас на веранде в ресторане обедают немецкие мужчины и наблюдают за происходящим. Я им говорю: «Алле! Вы не хотите мне помочь?» А турок их спрашивает: «У вас какие-то проблемы?» Они отвечают: «Нет-нет, что вы. Мы просто обедаем». В конце концов подружки позвонили в полицию. Полицейские сказали: «Не провоцируйте их дальше. Пусть они уходят». А турок вылил мне на голову воду и ушел.

— Вы недовольны тем, что с вами так повел себя турок?

— Нет. Так мог себя повести любой другой. Я недовольна немецкими мужчинами, у которых нет яиц. Они просто трусы. Мне никто не оплатит еду, — голос ее звенит.

— А вы бы хотели, чтобы вам ее оплатили?

— Да! Я бы хотела, чтобы на первом свидании мне как минимум не пришлось бы платить за себя.

— Но, кажется, в Европе женщины сами добивались равноправия с мужчинами?

— Да, но это не отменяет того, что у мужчин больше нет яиц. В 1970-х женщины сами начали выращивать таких мужчин — и добились того, что мужчины в этом равноправии начали вести себя довольно странно. Я уверена, что именно женщины управляли этим процессом, но неосознанно. В западной Германии в 1960-х годах женщина была домохозяйкой, а мужчина зарабатывал деньги, был главой семьи. Потом пошел феминизм, и он двигался в правильном направлении, но, кажется, сделал на один шаг больше, чем следовало бы. Я не против феминизма, но, по-моему, равноправие и вежливость — это разные вещи. Я не имею ничего против мигрантов. Они убегают от войны, а их война — дело и наших рук. То есть моя история иллюстрирует не проблему мигрантов, а проблему немецких мужчин.

Не Гитлер, а Рейган

Франк Вильман — писатель. Перед встречей с ним Владимир предупреждает: Франк терпеть не может Путина, является выразителем мнения большинства и присоединение Крыма к России возмущает его настолько, что он не станет церемониться в высказываниях.

— Вы считаете немецких мужчин беспозвоночными? — спрашиваю Франка.

— Немецкие мужчины разные. Если я увижу, что обижают женщину, то вмешаюсь. Но я признаю, что половина других сделает вид, будто они ничего не заметили. Они не вмешаются либо из страха, либо чтобы не наживать себе проблем.

— Вас не раздражает, что сюда приезжают российские журналисты, пытаются что-то выяснить про мигрантов?

— Это действительно проблема номер один, мы приняли слишком много беженцев. Но я считаю, что это хорошо. Как по мне, то нужно еще миллион беженцев взять. Конечно, среди них будет масса тех, кто не примет центральноевропейскую культуру. Во многих арабских странах у женщин вообще нет права голоса, и когда арабы приезжают сюда со своим менталитетом, то не понимают свободы немецких женщин. Вот таких мы должны будем либо выгнать из страны, либо посадить в тюрьму.

— А зачем вам остальные?

— Незачем, просто они прибыли оттуда, где идет война. Каждый немец знает, что такое война! Из пяти братьев моего отца четверо погибли на восточном фронте в России.

— А когда начинаются войны, почему немцы не выступают против?

— По той же причине, что и русские. Они эгоисты! Людей интересует только то, что происходит в их мирке.

— Как вы думаете, почему именно российская пресса обратила такое внимание на события в Кельне?

— Ну, может, потому, что у вас, русских, большое сердце. Или потому, что мы находимся с вами в состоянии холодной войны...

— Какой ответ вам ближе?

— Русские настолько же плохие и настолько же хорошие, как немцы. Исторически Германия и Россия работали вместе и должны бы продолжать это делать, — произносит он, вызвав у присутствующего при разговоре Владимира тихий возглас: «Я в шоке!»

— Простите, а вы не собираетесь Путина ругать?

— Каждый народ имеет того правителя, которого заслужил. Германия тоже Гитлера имела… Нет, я не говорю, что Путин — это Гитлер, — спохватывается он. — Воспринимайте мои слова исключительно в историческом контексте. Когда Путин только начинал, он мне нравился. Но потом власть слишком сильно вросла ему в мозг.

— Как вы впервые познакомились с чувством вины за Вторую мировую войну? Можете описать, как этот комплекс входил в вас?

— Через рассказы и объяснения моего отца. Он вернулся с войны и говорил, что война чудовищна. Это самое страшное, что может произойти с людьми.

— Я имела в виду другое. Я тоже знаю, что война чудовищна. Но, знакомясь в детстве с событиями Второй мировой, я знала, что моя страна сражалась на стороне добра, — говорю я, и Франк расстраивается.

— Вы же прекрасно знаете, что Германия напала. Мы напали. Мы напали. Мы — не правы. Я сын человека, который принимал участие в войне. Мне жаль, что так вышло.

— В чем вы виноваты?

— Ни в чем. Меня тогда не было.

— Вы боитесь, что, живи вы в те времена, то действовали бы так же, как ваш отец?

— Я точно знаю, что не работал бы в концлагере и не служил бы в СС. Но я был бы в Вермахте.

— Почему вы лично так безропотно приняли чувство вины?

— Потому что наши деды и отцы делали это, и я несу ответственность.

— Вы жалеете, что всю жизнь прожили в этих тисках вины и не были до конца свободным?

— Может быть… Но вы не думайте, что это чувство вины свойственно всем простым людям, которых вы встретите на улицах Германии. Оно больше свойственно интеллектуалам. Оно мне не нравится, но я не могу ничего изменить. Для меня не существует немецкой идентичности. Я вижу себя интеллектуалом в европейском контексте. Я не принимаю понятия «национализм». Мне даже не нравится, когда вывешивают немецкие флаги. Волны мигрантов в любом случае — троянский конь, но мы обязаны их принять. Я полностью согласен с Меркель. Мы сейчас парализованы «эффектом кобры» — не шевелимся и не можем убежать от нее. Сегодня открыли новые цифры по беженцам: 56% немцев их боится и только треть уверена, что мы справимся с этой проблемой. Треть — это тоже немало. Но если остальные выйдут на протесты, это будут не интеллектуалы, а простой народ.

— А что вы думаете про Крым?

— Если там и в самом деле состоялся референдум, тогда стоит на этом акцентировать внимание. Если это было свободное волеизъявление крымчан, тогда я его принимаю, — произносит он (на этих словах Владимир издает очередной возглас: «Да я вообще в шоке!» и надевает шапку).

— Может, вы просто из своей гуманности и толерантности боитесь меня обидеть? — говорю я Франку. — Но мне вы можете сказать все, что на самом деле думаете.

— Я не имею ничего против русских. Но мне не нравится Путин. Вообще он не на Гитлера похож, а на Рональда Рейгана. Ковбой, мачо… Только проблема в том, что он маленького роста, — его глаза нетолерантно загораются. — Однако тут есть люди, которым Путин нравится. Вы не обращайте внимания на все, что пишет немецкая пресса. Просто общайтесь с людьми, и вы поймете, что немцы не поддерживают санкции против России и не считают, что только Россия во всем виновата. Всегда ориентируйтесь на одну простую вещь: Германия — официальный союзник Америки. В интересах Америки ослабить Россию. Мы тут все всё прекрасно понимаем. И знаем, почему упавшая в Сирии российская бомба — воплощение мирового зла, а американская — правильная, но, к сожалению, вызвавшая жертвы.

— Немцы боятся русских?

— Да.

— Чего вы боитесь?

— Вашей политической силы, военной силы и вашего имперского поведения.

Попрощавшись с Вильманом, Владимир повторяет на все лады, что он в шоке от его толерантности, а под конец произносит: «Жалко, конечно немцев. Но лучше уж такая толерантность, чем ультрарадикальные немцы-националисты, кричащие на митинге “Ахтунг! Ахтунг!” Хуже этого ничего нет».

expert.ru

Пишите качественно, и примем, плевать на взгляды, Интервью

30.07.2015

– В девяностых, помню, ни слова не слышно было о Союзе писателей. А вот о ПЕН-клубе говорили многие вокруг (зависело от кругов, конечно, – то был «Вавилон» у меня лично). Нынче же, скорее, наоборот СП вроде бы воспрянул в период «стабилизации», а вот как обстоят дела в ПЕНе? Часто ли принимаете новых членов, – я знаю, что ПЕН – это сообщество вообще пишущих людей, не обязательно писателей, но и журналистов, – и всё же, что можете сказать вы о качестве, об уровне новых членов, не забывая, конечно, и о количестве?

– На каждом исполкоме, это факт, обсуждаются новые кандидатуры. Приём новичков это же не междусобойчик. Как правило, с творчеством кандидатов большинство уже знакомо. Воспользуюсь возможностью, чтоб расставить точки над «i», покончив с домыслами и сплетнями. Пакетами, по протежированию в ПЕН не принимают. Эта проблема обсуждалась на годовом собрании. И не надо судачить, как громко кричал Евгений Рейн. Не надо критиковать самых либеральных мэтресс за приём по спискам. Пережитки совка, как мозоль – такого, конечно, быть не должно.

– Вступительные взносы – это тоже хлеб для кухни ПЕНа. Приходится снижать планку, к вопросу о качестве?

– Против этого – многие уважаемые члены исполкома, такие как Волгин, например. Они – за строжайший отбор. Чтоб не получалось, что набираем кого ни попадя. Сегодня у нас каждый второй уже писатель – было бы желание. В интернете – два раза опубликовались, и уже литератор. Бывает, что приносят в самиздате напечатанное. Наличие книги – ведь не признак качества текста. Если присутствует качество, индивидуальность и кроме этого – понимание того, что такое ПЕН, зачем он вступающим нужен – добро пожаловать. В общем, исполкомы проходят дискуссионно. Отсев есть. Но приём идёт своим чередом

– Чтобы наш читатель понимал, над чьими головами, над каким поколением литераторов ломают копья в исполкоме? Кто это – может, (ткну пальцем в небо) вполне прошедшая после секретарской работы в Московском СП «либеральные университеты» Алиса Ганиева?

– Процедура рассмотрения кандидатуры начинается с рекомендации членов, состоящих не менее трёх лет в ПЕНе. Если ваш «пример» подаст заявление, с приложенными рекомендациями – гарантирую вам, что рассмотрим. Недавно приняли, например, Сергея Шаргунова. Не все были «за». Человек может иметь какие угодно политические взгляды, громко их выражать, – но на качестве его как писателя при приёме эти отражения не сказываются. В литературе всегда был и будет конформизм, нонконформизм и оппортунизм. Есть превратное мнение о ПЕНе, что, мол, важно принять одну политическую сторону, и тебя сразу примут – нет, ни фига! Ознакомтесь с Хартией движения ПЕН. Вникните в философию этого движения. Согласно уставу, главной сферой деятельности клуба является защита писательских прав, борьба за свободу слова и личности, против цензуры. Пишите качественно, и примем, плевать на взгляды. С удовольствием рассмотрим любые кандидатуры. Я, и не только я – выступаем за омоложение ПЕНа. Не секрет, что сейчас состав его в среднем имеет возраст за 60. Давайте вместе расширять информационное пространство вокруг ПЕНа.

– Я примерно представляю, кто был строг, а кто благосклонен в исполкоме по поводу упомянутой кандидатуры, ведь исторически-то мой коллега-новреалист ближе к Комсомольскому проспекту, к Союзу писателей, к почве…

– Так есть же много таких, которые и там, и тут! И ещё где-то. Мы же международная организация, у нас есть возможности, каких СП сегодня не имеет. Это налагает и определённый уровень ответственности. По сути, ПЕН – это уникальная организация писателей, на внешнем периметре представляющая современную русскую литературу. Целью организации является содействие творческому сотрудничеству писателей всего мира. Целью ПЕН-клуба также является развитие практики художественного перевода (см. в википедии). ПЕН не сводится к комитету «писатели в заключении» и не выделяет на первый план своих членов по политическим взглядам.

– Кстати, бытует в наших кругах мнение, что либералы (будем так уж обобщать, откровенно) много получили в рамках Года литературы. Российскому ПЕНу тут есть, чем похвастаться?

– Ни гроша мы не получили. Это и есть другая сторона переплёта: Русский ПЕН находится в критическом финансовом состоянии. Вдруг куда-то поисчезали частные спонсоры. Прохоров – молчит. Ходорковский– молчит. Им не интересно развитие площадки, в которой присутствует демократический подход развития в литературе? Или им не интересно, если это не лоббирование их интересов – не знаю.

– Все помнят историю с приёмом, а точнее попыткой принять, Ходорковского в ПЕН. Кто всё же отверг этот сценарий?

– Да, Ходорковский помогал ПЕНу деньгами, однако ничего не диктовал. На исполкоме его не было, и не тянул он лямку литературы в оголтелый либерализм. (смеётся). Тем не менее, хватало инициативы из собственной среды – предложение его принять на определённом этапе . Популярен он своими книгами? Мне кажется, если он СМС в твитере опубликует – об этом больше узнает людей, чем о его литературном творчестве. На международном конгрессе в Линце идея принятия Михаила Ходорковского почётным членом в ПЕН не нашла поддержки у большинства, а в русском ПЕН центре – нашла. Новый интернет-сайт – это деньги частных спонсоров. Не публиковали обращение самого Битова на этом сайте несколько дней – это уже проблема самого ПЕНа.

– А почему не привлекать тогда патриотических олигархов – Якунина того же. Или политиков, скажем Рогозина?

– Не знаю как Якунин, но у Рогозина есть книги. Внутри у нас, при финансовых проблемах, идёт нормальный демократический процесс обсуждения выхода из критической ситуации. Скоро будет запущен проект «Литературная академия». Рассматривали предложения о благотворительном концерте в поддержку ПЕНа. Всё-таки мы отказались от финансирования из-за рубежа. Поддержит Якунин, илиСечин, или Чубайс – да всё равно кто, Русский ПЕН центр будет заниматься дальше своей деятельностью, без акцента на политические игры. Это расширение влияния русской культуры. Конечно, ПЕН изнутри не избегает дискуссий: «крымнаш». Конечно! На это и ПЕН, чтоб у писателя было право писать своё, а не обслуживать чужое.

– Государственная поддержка?

– Министерство культуры скромно поддерживает, например, тревэл-грантами, для участия в международных конгрессах. Что касается Федерального агентства по печати – для меня это загадка. Да, многое тут загадка. На литературной ярмарке то ли в Париже, то ли в Лейпциге – эдакие крайности. Или для «галочки» скучные стенды. Без дискуссий, без презентаций. То ли дискуссии какие-то... ну, скажем так, подпевающие общему потоку «западных организаторов». Из Берлина, знаете, это видней. Устраивает, к примеру, Германская академия культур диалог молодого патриота с либеральной мэтрессой, – не будем лишний раз пиарить их известные имена. Мы видим целевую аудиторию – это наша эмиграция вперемешку с немецкой интеллектуальной богемой. Большинство на стороне мэтрессы. Если посчитать, сколько раз до и после этого мэтресса побывала по линии Григорьева из Федерального агентства по печати в Европе? А у молодого патриота дела похуже. Хотя, если исходить из демократических принципов, а заодно и патриотических – государство должно бы пиарить своих, тех, кто за это государство в книгах своих рвёт тельняшку. Получается картина поразительная: европейцам доставляют удовольствие односторонне-политически – за российские бюджетные деньги. Раз за разом. То же самое с Акуниным – он же совершенно состоявшийся писательский и издательский проект, на уровне сверхприбылей. Тем не менее, именно его возят по заграницам, точнее – возили, пока он туда не переселился. Делалось это опять же под командованием Григорьева или? На международном уровне, высаживая культурный десант, надо обслуживать не собственный ПиаР. А в первую очередь – тружеников пера. Поддерживать и без того стоящие крепко на ногах издательства или поддерживать малоизвестные таланты? Увы, мы проигрываем не только в футболе.

– Да, кстати, как прошёл июльский турнир писательских сборных в Берлине?

– Это был праздник культуры и спорта! (смеётся). Здесь, пользуясь случаем, хотел выразить благодарность Александру Алаеву, генеральному директору РФС. Без каких-либо проволочек, в кратчайшие сроки рассмотрели и поддержали нас сувенирной атрибутикой. Это важно – популяризировать РФС, всё-таки 2018 не за горами. Писатели и журналисты, после футбольных сражений, ломают стереотипы восприятия коллег. Конечно, без финансовой поддержки тяжело организовывать выезд, поселение, переводы, презентации, визовове сопровождение.

– Может, здесь не Федеральные агентство печати должно помогать, а министерство спорта?

– Мы тоже так думали. Обратились в Администрацию Президента за помощью. Нас перенаправили в мин.спорта. Оттуда ответ. Мы не являемся профессиональной сборной. Из-за этого, финансирование не предусмотрено. Немецкие и английские коллеги очень бы хотели посмотреть Россию, себя показать. Это и футбол, и чтения, и встречи с читателями, и с болельщиками, и круглые столы, и, поверьте, многое-многое другое. Поддержка здесь нужна. Надо и Россию показать, а то как-то западное медиапространство создало далеко не привлекательный образ России. Так что будем атаковать чинуш от литературы, культуры и спорта. … Вот так и живём.

Автор: Беседовал Дмитрий Чёрный

Источник: Литературная Россия

Описание для анонса: 

lit-ra.info

Владимир Сергиенко:«Пишите качественно — и примем. Плевать на взгляды…» — Русский ПЕН-центр

– В девяностых, помню, ни слова не слышно было о Союзе писателей. А вот о ПЕН-клубе говорили многие вокруг (зависело от кругов, конечно, – то был «Вавилон» у меня лично). Нынче же, скорее, наоборот СП вроде бы воспрянул в период «стабилизации», а вот как обстоят дела в ПЕНе? Часто ли принимаете новых членов, – я знаю, что ПЕН – это сообщество вообще пишущих людей, не обязательно писателей, но и журналистов, – и всё же, что можете сказать вы о качестве, об уровне новых членов, не забывая, конечно, и о количестве?

– На каждом исполкоме, это факт, обсуждаются новые кандидатуры. Приём новичков это же не междусобойчик. Как правило, с творчеством кандидатов большинство уже знакомо. Воспользуюсь возможностью, чтоб расставить точки над «i», покончив с домыслами и сплетнями. Пакетами, по протежированию в ПЕН не принимают. Эта проблема обсуждалась на годовом собрании. И не надо судачить, как громко кричал Евгений Рейн. Не надо критиковать самых либеральных мэтресс за приём по спискам. Пережитки совка, как мозоль – такого, конечно, быть не должно.

– Вступительные взносы – это тоже хлеб для кухни ПЕНа. Приходится снижать планку, к вопросу о качестве?

– Против этого – многие уважаемые члены исполкома, такие как Волгин, например. Они – за строжайший отбор. Чтоб не получалось, что набираем кого ни попадя. Сегодня у нас каждый второй уже писатель – было бы желание. В интернете – два раза опубликовались, и уже литератор. Бывает, что приносят в самиздате напечатанное. Наличие книги – ведь не признак качества текста. Если присутствует качество, индивидуальность и кроме этого – понимание того, что такое ПЕН, зачем он вступающим нужен – добро пожаловать. В общем, исполкомы проходят дискуссионно. Отсев есть. Но приём идёт своим чередом

– Чтобы наш читатель понимал, над чьими головами, над каким поколением литераторов ломают копья в исполкоме? Кто это – может, (ткну пальцем в небо) вполне прошедшая после секретарской работы в Московском СП «либеральные университеты» Алиса Ганиева?

– Процедура рассмотрения кандидатуры начинается с рекомендации членов, состоящих не менее трёх лет в ПЕНе. Если ваш «пример» подаст заявление, с приложенными рекомендациями – гарантирую вам, что рассмотрим. Недавно приняли, например, Сергея Шаргунова. Не все были «за». Человек может иметь какие угодно политические взгляды, громко их выражать, – но на качестве его как писателя при приёме эти отражения не сказываются. В литературе всегда был и будет конформизм, нонконформизм и оппортунизм. Есть превратное мнение о ПЕНе, что, мол, важно принять одну политическую сторону, и тебя сразу примут – нет, ни фига! Ознакомтесь с Хартией движения ПЕН. Вникните в философию этого движения. Согласно уставу, главной сферой деятельности клуба является защита писательских прав, борьба за свободу слова и личности, против цензуры. Пишите качественно, и примем, плевать на взгляды. С удовольствием рассмотрим любые кандидатуры. Я, и не только я – выступаем за омоложение ПЕНа. Не секрет, что сейчас состав его в среднем имеет возраст за 60. Давайте вместе расширять информационное пространство вокруг ПЕНа.

– Я примерно представляю, кто был строг, а кто благосклонен в исполкоме по поводу упомянутой кандидатуры, ведь исторически-то мой коллега-новреалист ближе к Комсомольскому проспекту, к Союзу писателей, к почве…

– Так есть же много таких, которые и там, и тут! И ещё где-то. Мы же международная организация, у нас есть возможности, каких СП сегодня не имеет. Это налагает и определённый уровень ответственности. По сути, ПЕН – это уникальная организация писателей, на внешнем периметре представляющая современную русскую литературу. Целью организации является содействие творческому сотрудничеству писателей всего мира. Целью ПЕН-клуба также является развитие практики художественного перевода (см. в Википедии). ПЕН не сводится к комитету «писатели в заключении» и не выделяет на первый план своих членов по политическим взглядам.

– Кстати, бытует в наших кругах мнение, что либералы (будем так уж обобщать, откровенно) много получили в рамках Года литературы. Российскому ПЕНу тут есть, чем похвастаться?

– Ни гроша мы не получили. Это и есть другая сторона переплёта: Русский ПЕН находится в критическом финансовом состоянии. Вдруг куда-то поисчезали частные спонсоры.Прохоров – молчит. Ходорковский– молчит. Им не интересно развитие площадки, в которой присутствует демократический подход развития в литературе? Или им не интересно, если это не лоббирование их интересов – не знаю.

– Все помнят историю с приёмом, а точнее попыткой принять, Ходорковского в ПЕН. Кто всё же отверг этот сценарий?

– Да, Ходорковский помогал ПЕНу деньгами, однако ничего не диктовал. На исполкоме его не было, и не тянул он лямку литературы в оголтелый либерализм. (Смеётся). Тем не менее, хватало инициативы из собственной среды – предложение его принять на определённом этапе . Популярен он своими книгами? Мне кажется, если он СМС в твитере опубликует – об этом больше узнает людей, чем о его литературном творчестве. На международном конгрессе в Линце идея принятия Михаила Ходорковского почётным членом в ПЕН не нашла поддержки у большинства, а в русском ПЕН центре – нашла. Новый интернет-сайт – это деньги частных спонсоров. Не публиковали обращение самого Битова на этом сайте несколько дней – это уже проблема самого ПЕНа.

– А почему не привлекать тогда патриотических олигархов – Якунина того же. Или политиков, скажем Рогозина?

– Не знаю как Якунин, но у Рогозина есть книги. Внутри у нас, при финансовых проблемах, идёт нормальный демократический процесс обсуждения выхода из критической ситуации. Скоро будет запущен проект «Литературная академия». Рассматривали предложения о благотворительном концерте в поддержку ПЕНа. Всё-таки мы отказались от финансирования из-за рубежа. Поддержит Якунин, или Сечин, или Чубайс – да всё равно кто, Русский ПЕН центр будет заниматься дальше своей деятельностью, без акцента на политические игры. Это расширение влияния русской культуры. Конечно, ПЕН изнутри не избегает дискуссий: «крымнаш». Конечно! На это и ПЕН, чтоб у писателя было право писать своё, а не обслуживать чужое.

– Государственная поддержка?

– Министерство культуры скромно поддерживает, например, тревэл-грантами, для участия в международных конгрессах. Что касается Федерального агентства по печати – для меня это загадка. Да, многое тут загадка. На литературной ярмарке то ли в Париже, то ли в Лейпциге – эдакие крайности. Или для «галочки» скучные стенды. Без дискуссий, без презентаций. То ли дискуссии какие-то... ну, скажем так, подпевающие общему потоку «западных организаторов». Из Берлина, знаете, это видней. Устраивает, к примеру, Германская академия культур диалог молодого патриота с либеральной мэтрессой, – не будем лишний раз пиарить их известные имена. Мы видим целевую аудиторию – это наша эмиграция вперемешку с немецкой интеллектуальной богемой. Большинство на стороне мэтрессы. Если посчитать, сколько раз до и после этого мэтресса побывала по линии Григорьева из Федерального агентства по печати в Европе? А у молодого патриота дела похуже. Хотя, если исходить из демократических принципов, а заодно и патриотических – государство должно бы пиарить своих, тех, кто за это государство в книгах своих рвёт тельняшку. Получается картина поразительная: европейцам доставляют удовольствие односторонне-политически – за российские бюджетные деньги. Раз за разом. То же самое с Акуниным – он же совершенно состоявшийся писательский и издательский проект, на уровне сверхприбылей. Тем не менее, именно его возят по заграницам, точнее – возили, пока он туда не переселился. Делалось это опять же под командованием Григорьева или? На международном уровне, высаживая культурный десант, надо обслуживать не собственный ПиаР. А в первую очередь – тружеников пера. Поддерживать и без того стоящие крепко на ногах издательства или поддерживать малоизвестные таланты? Увы, мы проигрываем не только в футболе.

– Да, кстати, как прошёл июльский турнир писательских сборных в Берлине?

– Это был праздник культуры и спорта! (Смеётся). Здесь, пользуясь случаем, хотел выразить благодарность Александру Алаеву, генеральному директору РФС. Без каких-либо проволочек, в кратчайшие сроки рассмотрели и поддержали нас сувенирной атрибутикой. Это важно – популяризировать РФС, всё-таки 2018 не за горами. Писатели и журналисты, после футбольных сражений, ломают стереотипы восприятия коллег. Конечно, без финансовой поддержки тяжело организовывать выезд, поселение, переводы, презентации, визовове сопровождение.

– Может, здесь не Федеральные агентство печати должно помогать, а министерство спорта?

– Мы тоже так думали. Обратились в Администрацию Президента за помощью. Нас перенаправили в мин.спорта. Оттуда ответ. Мы не являемся профессиональной сборной. Из-за этого, финансирование не предусмотрено. Немецкие и английские коллеги очень бы хотели посмотреть Россию, себя показать. Это и футбол, и чтения, и встречи с читателями, и с болельщиками, и круглые столы, и, поверьте, многое-многое другое. Поддержка здесь нужна. Надо и Россию показать, а то как-то западное медиапространство создало далеко не привлекательный образ России. Так что будем атаковать чинуш от литературы, культуры и спорта. … Вот так и живём.

Собеседник – Дмитрий ЧЁРНЫЙ

ИСТОЧНИК: "Литературная Россия"

penrussia.org

Биография

Они прожили каждый миг своих ролей…

В Новочеркасском театре драмы и комедии им. В.Ф Комиссаржевской спектакль об участи брошенных собак представили дети – новочеркасские школьники, воспитанники детской театральной студии. 

«Увы, увы! Как жаль – нам не дано

Такого чувства братьев наших малых»

Виктор Некипелов

Устал, как собака, голоден, как собака, замёрз, как собака, злой, как собака… Людям свойственно высшую степень своих состояний сравнивать с этими удивительными существами. Может быть, потому, что они во всех проявлениях своей сути честнее человека. Выше и благородней. А иначе чем еще объяснить, что о пределе человеческой верности говорят: предан, как собака?..

В далёком 1979-ом году советский писатель Константин Сергиенко написал трогательную повесть «До свидания, овраг!». Сейчас этот жанр определяют, как анималистическое фэнтези. Мне не нравится – холодно и мимо сути. Герои этой повести – брошенные людьми собаки. У них своя среда обитания – овраг, свой социум, свой общественный строй, свои идеология и вера. И – главное! – одна на всех судьба обреченных на смерть существ. Эта повесть вот уже 37 лет любима режиссерами. Две экранизации, множество инсценировок, мюзиклы и рок-опера. Спектакли по «Оврагу» шли и идут в театрах страны с неизменным успехом! В Новочеркасском театре драмы и комедии им. В.Ф Комиссаржевской спектакль об участи брошенных собак представили дети – новочеркасские школьники, воспитанники детской театральной студии. В зале – актёры театра, младшие студийцы, родители – публика самая сложная, ведь одни знают всё о тебе, другие – о том, КАК ты должен сыграть…

Действо на сцене захватило динамикой с первых минут – спектакль вылился на зрителя насыщенностью диалогов, отшлифованностью частых мизансцен. Спектакль многотекстовый, с несколькими ключевыми монологами, несущими мощную нравственную смысловую нагрузку. Уже через несколько минут после начала не осталось и следа от понимания, что на сцене – дети. Перед нами были существа, пережившие предательство тех, кого любили больше всего на свете. Одинокие и беззащитные, они – такие разные – верили каждый в свою правду. Кто-то из них продолжал ждать своего Человека, кто-то находил утешение в заботе о младших, а кое-кто видел смысл жизни в том, чтобы уметь дать сдачи и казаться сильнее других. У них есть свой вожак – пёс по кличке Чёрный. Он смотрит на мир исподлобья, он знает про эту жизнь главное – людям нельзя доверять, там, где люди – там беда для собак. Он угрюм и циничен, зол и непреклонен. И кажется, что в его собачьем сердце нет места привязанности и любви. Стая побаивается его, но именно возле него обитатели оврага чувствуют себя защищенными.

Рядом со стаей, сам по себе живет другой бродячий пёс – Гордый. Он независим от чужого мнения, для него свобода выбора – дело чести. Он дружит с домашней сиамской кошкой Ямамото и умеет быть выше насмешек стаи. Чёрный чувствует в нём силу и зовёт в стаю. Казалось бы, зачем вожаку конкуренция? Глупо держать рядом с собой подданного, который может свергнуть тебя с пьедестала. Но Чёрный, контролируя каждый шаг стаи, держа всех в строжайшем повиновении, понимает свою ответственность за всех и чувствует себя защитником. И в Гордом он видит силу, способную разделить с ним эту ответственность. Но это понимание к зрителю приходит не сразу, а в самый тяжёлый момент. Зимой стая потеряла своего товарища – безобидного трёхлапого пса Хромого, попрошайничавшего в электричках. Помешал кому-то бездомный грязный колченогий пёс, крутящийся под ногами. Его избили. В стаю он приполз с перебитой лапой, его семья – такие же бездомные псы, породистые и дворняжки, старые и совсем еще щенки – чем могли, старались облегчить его муки. Делились последним – припрятанную кость отдал умирающему другу Чёрный, найденное на дороге колечко, хранимое как символ веры в доброго человека принесла Такса. Даже фантик от очень вкусной конфетки, который еще пах сладко, был подарен несчастному хромому. Зимой очень трудно раздобыть солёную травку, которой лечили себя обитатели оврага, но Гордый во что бы то ни стало хотел спасти несчастного друга. Он нашёл травку, но принести её не успел. Хромой умер от ран. И тогда Чёрный поднял стаю на бой. Бродячие собаки, ощетинившись, оскаливши клыки и злобно рыча, ринулись на улицы, чтобы отомстить людям. Люди же не видели ни боли потерь, унижений и предательства, ни страха в этих сверкающих глазах. Они видели лишь оскаленные пасти разъярённых бездомных собак. В этот час Гордый принял важнейшее решение в своей жизни. Он встал рядом с Чёрным и принял бой вместе со стаей. В этой войне люди победили снова. Собак изловили и убили. Как и десять, двадцать, сто лет назад. Им было безмерно, отчаянно страшно в эти последние минуты их трудной, безрадостной собачьей жизни. Человек – венец природы, главный в этом мире – единолично распорядился жизнями других существ и в этот раз.

Спектакль остропроблемный, это трагедия без преувеличения, и надо иметь чистую искреннюю душу, чтобы сыграть в нём чисто, без фальши. Ольга Ситникова – режиссёр спектакля – волновалась как никогда раньше, потому что задачу перед воспитанниками поставила по-настоящему взрослую – полное погружение в образ своего героя. Спектакль родился за три (!!!) недели, репетировался на малой сцене и за пару дней до показа был перенесён на большую. Художник по свету Борис Казаков нашёл на редкость удачные световые решения и вкупе с органично влившейся в канву музыкой легендарной рок-группы «Ария», сложилась достойная «оправа» актёрскому ансамблю. Мастерски отточены фрагменты хореографии (педагог и постановщик Игорь Вакула). Сложнейшая сценическая задача – драки в мизансценах. Отработаны настолько классно, что педагог и постановщик Роман Пуличев выслушал немало лестных слов в адрес воспитанников и свой. Студийцы – не новички в театральном искусстве. На их счету блестящая работа, посвященная 75-летию Великой Победы – спектакль «Танец в огне». После неё минул почти год. Заслуженная артистка России Ирина Владимировна Шатохина признала, что старшая группа студийцев стала настоящей командой:

– Они выросли вместе с режиссёром. Если раньше в спектакле это были отдельные картинки, хоть и очень добротные, то сейчас – единое целое. И Ольга Николаевна нашла яркие режиссёрские решения, и дети сработали единой командой. Главное – они хотят этому учиться, поэтому мы сегодня видели, что каждый не сыграл – прожил свою роль от начала и до конца.

Вот они – герои спектакля и исполнители ролей:

Черный – Владимир Антонов;

Гордый – Семён Сляднев;

Хромой – Клим Кравченко;

Головастый – Сергей Плешаков;

Такса – Анастасия Панфилова;

Кусачий  – Екатерина Васильева;

Обрубок – Виолетта Чекановкина;

Рыжий – Максим Глухов;

Крошка – Екатерина Гаврина;

Жужа – Валерия Хорошева;

Плешивый – Варвара Савина;

Привязанный – Софья Прудникова;

Ямамото – Александра Иванова;

Новые – Михаил Шутман, Александра Голиус.

Профессионалы отдают должное трудолюбию юных актёров, выросшему мастерству, которое выразилось в пластике движений, точной передаче характеров, доскональном знании роли и умении видеть и слышать партнёров. Бог весть, откуда в этих, совсем еще молодых людях столько душевных сил и способности сострадать, что они смогли тронуть зрителя до глубины души, до слёз. Финальный монолог героя Семёна Сляднева (Гордый) стал настоящим потрясением – пронзительный, полный безысходной боли крик-мольба существа, теряющего последние силы держаться за эту жизнь. Ведь если в ней нет тех, кто дорог тебе и кому нужен ты, жизнь пуста и бессмысленна…

Аплодировали стоя. А в первом ряду сидел мальчишка лет восьми и горько плакал, закрыв лицо ладошками. Он никогда, слышите, никогда не причинит боли живому существу. Потому что уже сейчас он, хоть и маленький, но настоящий Человек – венец природы. И наши юные студийцы, как бы ни сложились их трудовые биографии в будущем, уже сейчас оставили с вой светлый, добрый след, сея разумное, доброе, вечное.

Ирина Гаврилова

www.sergijenko.de


Смотрите также